В порядке дискуссии / Прощай, бонапартизм!

В порядке дискуссии / Прощай, бонапартизм!

О БАЗИСЕ

«Новая политическая реальность»… О ней заговорили с середины прошлого лета, связывая ее наступление с резким снижением рейтингов власти и особенно президента. Но социологические рейтинги – это еще не реальность, а только ее отражение. Политика есть сфера классовых взаимоотношений по поводу государственной власти и концентрированное выражение экономики. Стало быть, если политическая надстройка новая, то, значит, в базисе, в экономических взаимоотношениях классов произошли какие-то серьезные изменения.

Базисные изменения, действительно, произошли. Надстроечным же их выражением является то, что политический строй России выходит из периода бонапартизма как особого режима функционирования самостоятельной бюрократической госмашины, лавирующей между классами, и переходит к открытому, не нуждающемуся более в маскировке господству крупного, государственно-олигархического, капитала.

В свое время пришлось затратить немало теоретических усилий на доказательство бонапартистского характера политической системы при Путине. Созревание российского бонапартизма датируется началом нулевых годов: рубежное событие – арест Ходорковского осенью 2003 года. А его исчерпание мы переживаем в настоящее время: рубежное событие – пенсионная «реформа». Итого 15 лет. Особенно после последнего переизбрания Путина все больше и больше явлений и событий перестало вписываться в «бонапартистскую» модель. Настало время ее пересмотра.

Поскольку в прошлое уходит целая «эпоха», необходимо подробно обрисовать социально-экономические и политические особенности прошедших полутора десятков лет с тем, чтобы осмыслить происходящие изменения и сделать соответствующие выводы на будущее.

1.1. Бонапартизм в классическом определении

Обратимся сперва к классикам. Первую характеристику бонапартизма дал по горячим следам Маркс в книге «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» (1852). Она касается изменения места и роли госаппарата: «При абсолютной монархии, во время первой революции, при Наполеоне, бюрократия была лишь средством подготовки классового господства буржуазии. Во время Реставрации, при Луи-Филиппе, при парламентарной республике, бюрократия при всем своем стремлении к самовластию была орудием господствующего класса. Только при втором Бонапарте государство как будто стало вполне самостоятельным. Государственная машина настолько укрепила свое положение по отношению к гражданскому обществу, что она может теперь иметь во главе шефа Общества 10 декабря, какого-то явившегося с чужбины авантюриста, поднятого на щит пьяной солдатней, которую он купил водкой и колбасой и которую ему все снова и снова приходится ублажать колбасой».

Откуда же происходит такая вольница? Условия, в виде исключения, обретения бюрократической госмашиной самостоятельности разъяснил Энгельс: бонапартистские режимы устанавливаются в такие исторические периоды, «когда борющиеся классы достигают такого равновесия сил, что государственная власть на время получает известную самостоятельность по отношению к обоим классам, как кажущаяся посредница между ними».

По словам Ленина, «основной исторический признак бонапартизма: лавирование опирающейся на военщину государственной власти между двумя враждебными классами и силами, более или менее уравновешивающими друг друга». Стараясь казаться непартийным, отмечал Ленин, бонапартистское правительство «на деле служит капиталистам, всего больше обманывает рабочих обещаниями и мелкими подачками».

Основная экономическая функция бонапартистских режимов – перераспределение общественного богатства таким хитроумным способом, что ограбленные чувствуют себя облагодетельствованными. «Успех такого рода извергов – одна из ужаснейших тайн истории» – писал о Луи Бонапарте Салтыков-Щедрин. Маркс же объяснял: «Бонапарту хотелось бы играть роль патриархального благодетеля всех классов. Но он не может дать ни одному классу, не отнимая у другого. Ему хотелось бы украсть всю Францию, чтобы подарить ее Франции или, вернее, чтобы снова купить потом Францию на французские деньги».

Лавируя между буржуазией и пролетариатом, бонапартизм пользуется вместе с тем пассивной поддержкой промежуточных мелкобуржуазных слоев. Как мелкобуржуазная масса стихийно колеблется между крупной буржуазией и пролетариатом, так и опирающаяся на нее бонапартистская госмашина сознательно лавирует между этими двумя полюсами капиталистического общества. При этом поддержка конкретного «бонапарта» диктуется не какими-то его замечательными личными качествами а способом производства, экономической атомизацией «подведомственного» мелкобуржуазного населения.

«Парцельные крестьяне, – ставит социально-психологический диагноз Маркс, – составляют громадную массу, члены которой живут в одинаковых условиях, не вступая, однако, в разнообразные отношения друг к другу. Их способ производства изолирует их друг от друга, вместо того чтобы вызывать взаимные сношения между ними… Поскольку между парцельными крестьянами существует лишь местная связь, поскольку тождество их интересов не создает между ними никакой общности, никакой национальной связи, никакой политической организации, — они не образуют класса. Они поэтому неспособны защищать свои классовые интересы от своего собственного имени, будь то через посредство парламента или через посредство конвента. Они не могут представлять себя, их должны представлять другие. Их представитель должен вместе с тем являться их господином, авторитетом, стоящим над ними, неограниченной правительственной властью, защищающей их от других классов и ниспосылающей им свыше дождь и солнечный свет».

Словом, как говорится, «нет божества без убожества».

«Политтехнология» бонапартистского властвования ярко охарактеризована Лениным: «эквилибрировать, чтобы не упасть, - заигрывать, чтобы управлять, - подкупать, чтобы нравиться, - брататься с подонками общества, с прямыми ворами и жуликами, чтобы держаться не только на штыке».

1.2. Уходящий бонапартизм путинской "эпохи"

Итак, мы имеем следующие условия возникновения и признаки бонапартизма: равновесие основных классов, наличие обширных, пассивных и колеблющихся, промежуточных социальных слоев, самостоятельность госаппарата при доминировании в нем силовиков, экономическое и политическое лавирование власти. Теперь посмотрим под этим углом зрения на Россию путинской «эпохи».

Враждебные классы – буржуазия и пролетариат – в наличии. Природа их равновесия может быть разной – это либо их взаимное истощение в предшествующих классовых боях, либо неразвитость и тех и других. У нас, очевидно, второй случай. Уравновешение буржуазии и пролетариата в современной России есть равновесие не силы, а слабости, – следствие экономической зачаточности как буржуазии, так и пролетариата, неразвитости классовых противоречий между ними.

Классовое размывание («стирание граней»), происходившее в эпоху Советской власти и социализма, не могло не проявить себя в период капиталистической реставрации с самой негативной стороны. Преодоление классовых различий оказалось процессом обоюдоострым – по этому пути можно идти как вперед, так и назад. Если двигаться от размывания классовых различий назад, то приходим к сегодняшнему состоянию. Именно недоразвитостью основных классов буржуазного общества объясняется наличие у нас огромного социального пласта, пропитанного психологией мелкого буржуа, мещанина. Мелкая буржуазия и люмпен-пролетариат составляют большинство трудоспособного населения страны. На пике бонапартизма, в 2013 году, из 69 миллионов экономически активного населения были:

– 30 млн заняты в крупных и средних организациях (включая порядка 8 млн «бюджетников» – госслужащих, педагогов, медработников, коммунальщиков и т.д.);

– 13 млн заняты в неформальном, теневом секторе;

– 12 млн заняты в малом бизнесе;

– 9 млн пробавлялись случайными заработками;

– 5 млн искали работу.

То есть свыше половины трудящихся (39 млн) находились в крайне неустойчивом, «вибрирующем» экономическом положении. Это и есть мелкобуржуазная стихия, и к ней по-прежнему применим тезис Маркса: «Их способ производства изолирует их друг от друга». Российское общество значительно более атомизировано, чем в странах развитого капитализма. При этом атомизация нарастает. По данным Европейского социального исследования (ESS), соотношение групп российского населения с социальной и индивидуалистической ориентацией изменялось следующим образом:

2008 г.            51% – 46 %.

2010 г.            46% – 52%.

2012 г.            44% – 54%.

Отсюда и крайне низкий уровень межличностного доверия – лишь около 20% считают, что людям можно доверять. Поэтому доверие сосредотачивается на одной-единственной личности, «ниспосылающей свыше дождь и солнечный свет». Вот современная российская иллюстрация к старому марксову диагнозу:

«Когда он зашёл в зал, казалось, лампы засветились ярче… Воздух наэлектризовался до предела… Мозг в первые минуты встречи был поражен каким-то «вирусом счастья»… Сила. Колоссальная, мощная сила исходила от него… Казалось, что он излучает с мощностью термоядерного реактора такую добрую и мощную энергию в Мир, что все рядом присутствующие могут в секунду излечиться от самых неизлечимых болезней… Он может одним взглядом испепелить любого врага… Он ушёл… Свет потускнел...» (Михаил Демурия, крымский бизнесмен).

Налицо также опора режима на «военщину», или силовую бюрократию. Собственно говоря, власть – это и есть «силовики». По подсчетам социолога Ольги Крыштановской, доля силовиков и выходцев из силовых структур в исполнительной власти росла такими темпами (см. Таблицу 1).

Таблица 1

 

Высшее руководство

Правительство

Губернаторы

1988 г.

4,8%.

5,4%

0

1993 г.

33,3%.

11,4%

2,2%

1999 г.

46,4%.

22,0%

4,5%

2002 г.

58,3%.

32,8%

10,2%

2008 г.

66,7%.

39,5%

20,7%

Взаимоотношения бюрократии и буржуазии в период бонапартизма называются «крышеванием» (термин русского новояза, вошедший даже в официальные документы Высокого суда Лондона во время процесса «Березовский против Абрамовича») или по-древнерусски «кормлением». Здесь средства производства находятся преимущественно в руках буржуазии, эксплуатирующей наемных работников, однако изрядной частью прибавочной стоимости ей приходится делиться с бюрократией, которая в свою очередь подбрасывает кое-какие крошки и объективному антагонисту буржуазии – пролетариату, а также мелкобуржуазным слоям.

Буржуазии такое, конечно, не нравится. Как отозвался либеральный историк и политик Франсуа Гизо о бонапартистском перевороте Луи Наполеона 2 декабря 1851 года, «Это – полное и окончательное торжество социализма!» За истекшие с той поры время представления буржуазии о социализме практически не изменились. Ее глухое недовольство «социалистическими» лавированиями путинского режима прорвалось, например, в словах вполне рядового служащего крупного капитала – директора по тарифообразованию Сибирской генерирующей компании Е. Косоговой – по вполне рядовому вопросу о тарифах на отопление для населения: «В тарифном законодательстве вообще нет никакой рациональности — оно не имеет никакой экономической обоснованности. Такое впечатление, что тарифная политика в нашей стране заменилась СОЦИАЛЬЩИНОЙ. И в этом видна только политическая дерганность из стороны в сторону. И больше ничего за этим не стоит».

Отлично сказано! Именно «социальщина», ошибочно принимаемая за социализм, и «политическая дерганность из стороны в сторону» государственной машины между противоположными классовыми интересами, и есть фундаментальные признаки бонапартизма.

В истории российского бонапартизма были моменты особо размашистых «дерганий». Специфическое стечение обстоятельств, рождающее равновесие классовых сил, не может быть устойчивым. И когда баланс нарушается, режим качается – наступает кризис власти. Крупнейшим таким кризисом стала Болотная революция.

К исходу «президентства» Медведева буржуазия уже настолько окрепла экономически, что попробовала избавиться от опекуна и поводыря в лице «обожаемого монарха» и его придворной камарильи. В такой ситуации объективная задача путинского бонапартизма в ситуации «восстания сытых» состояла в том, чтобы восстановить баланс: политически ослабить либеральную буржуазию, но не допустить при этом усиления настоящей демократии. Если до кризиса для этого хватало сугубо административных мер, то в конце 2011 года баланс оказался нарушенным столь серьезно, что власть была вынуждена предпринять рискованный классовый маневр – встать на сторону пролетариата, поднять его против либералов. Очень симптоматичен был агитационный ролик, звавший на митинг в Екатеринбурге в январе 2012 года: «Кто и зачем оскорбил трудовой Урал? Кто расшатывает ситуацию в стране и готовит бунты? Темные силы толкают Россию к цветной революции. А мы трудимся, нам некогда митинговать. Но сегодня без нас Россию не спасти».

Таким образом, произошел существенный, хотя и конъюнктурный, тактический поворот. Режим напрямую обратился не к обывательской массе как своей главной опоре, а к промышленному рабочему классу как объективному антагонисту буржуазии. Но «недолго музыка играла». Когда «болотные» протесты были подавлены, и надобность в заигрывании с пролетариатом отпала, тех же тружеников «Уралвагонзавода», обещавших приехать в Москву разобраться с «белоленточниками», постигла злая участь – пять самоубийств за два года.

Однако дело не ограничилось восстановлением баланса. Начиная с третьего президентского срока Путина (2012 г.), бюрократия поставила перед собой гораздо более амбициозную цель, нежели политическое подчинение буржуазии и ее экономическое крышевание. Задача была в том, чтобы самой занять место буржуазии. И по мере решения этой задачи бонапартизм все больше сворачивался. «Крымнаш» заменил собой все другие «плюшки» для народа – и уровень его благосостояния покатился под гору. Падение и обещаемое восстановление реальных располагаемых доходов населения показано на Диаграмме 1, заимствованной у Телеграм-канала «СерпомПо». Политика лавирования уступила место политике открытого угнетения трудящихся.

Диаграмма 1

1.3. Сдвиг к государственно-монополистическому капитализму (ГМК)

Все более широкое огосударствление, или, точнее говоря, захват государственной бюрократией ключевых позиций в экономике – и есть тот сдвиг, который знаменует собой окончание бонапартистского периода в истории новорусского капитализма и формирование «новой политической реальности».

Существуют разные методики оценки веса государственного сектора в экономике. Он может рассчитываться, например, как совокупный вклад в ВВП бюджетов всех уровней. МВФ включает сюда также государственные учреждения, государственные предприятия, смешанные компании с участием государства в капитале и дочерние компании этих компаний. Поэтому в зависимости от глубины анализа и получаются разные оценки доли государства в экономике. Так, Росстат дает цифру 15-25%, поскольку учитывает только стопроцентную госсобственность и игнорирует пирамидальное владение и управление через «систему участия» госкомпаний в дочерних, внучатых и т.д. предприятиях. С учетом пирамидальных отношений доля госсектора возрастает до 50%. А если принять методику МВФ и учесть вклад в ВВП расходов консолидированного бюджета, то получаются уже 70%.

Далее следует учесть роль банковского капитала. По данным Аналитического кредитного рейтингового агентства (АКРА), к началу 2018 года доля государства в российском банковском секторе достигла 70%. А в 20 крупнейших банках доля государства еще выше — около 83%. Теперь вспомним слова Ленина: «По мере развития банкового дела и концентрации его в немногих учреждениях, банки перерастают из скромной роли посредников в всесильных монополистов, распоряжающихся почти всем денежным капиталом всей совокупности капиталистов и мелких хозяев, а также большею частью средств производства и источников сырья в данной стране и в целом ряде стран».

В результате Федеральной антимонопольной службе (ФАС) ничего не оставалось, кроме как заговорить языком марксистско-ленинской политэкономии: «Сращивание монополий с государством и прямое огосударствление производства являются неотъемлемыми свойствами государственно-монополистического капитализма. По мере усиления общественного характера производительных сил государство берет на себя все больший объем организационно-хозяйственных функций, вмешивается в процесс воспроизводства на макроэкономическом уровне, пытаясь в краткосрочной и долгосрочной перспективе регулировать всю хозяйственную систему страны в целом» (Доклад ФАС о состоянии конкуренции в Российской Федерации за 2016 год).

Несмотря на разницу в методиках, все экспертные оценки едины в том, что совокупный вклад госсектора в ВВП неуклонно возрастает. Приводим максимальные оценки:

1998 г. – 25%

2005 г. – 35%

2008 г. – 45%

2013 г. – 50%

2016 г. – 70%

О том, какими способами происходит подчинение частного капитала – государственному, свидетельствуют признания бывшего гендиректора корпорации «Алмаз-Антей», производящей знаменитое семейство зенитно-ракетных комплексов С-300 и С-400, Игоря Ашурбейли: «Мне больше неохота работать в агрессивной среде, когда вся задача правительства – в создании оборонно-промышленного, государственного капитализма. Хоть и много говорилось о частно-государственном партнерстве, на самом деле вся политика строится на госкорпорациях, на укрупнении и так далее. Просто частному бизнесу нечего делать в агрессивной среде, задачи которой либо тебя поглотить, либо лишить заказов, либо прижать какими-то иными способами». «Государство скорее видит в бизнесе кошелек, а не партнера», — сетует и гендиректор Сибирской угольно-энергетической компании Рашевский.

Во как Путин прижал олигархов! Так что же, сбываются отмечаемые всеми соцопросами народные чаяния о пересмотре итогов приватизации и национализации стратегических отраслей и банков? Как бы не так!

Ровно десять лет тому назад я написал колонку «Национализировать государство!» («Советская Россия», 24.03.2009). Речь шла о том, что сама по себе национализация – никакая не панацея от экономических бед и эксплуатации. В зависимости от того, какой класс ее осуществляет, она может служить как инструментом ликвидации капиталистической собственности, так и инструментом ее спасения и укрепления. Капиталистическая национализация является одним из традиционных способов раздела и передела собственности, не имеющего никакого отношения к интересам трудящегося большинства народа. Поэтому прежде чем говорить о национализации как действительном, а не иллюзорном средстве вывода страны из кризиса и вообще из капиталистического болота, необходимо национализировать само государство, то есть решить политическую задачу: вернуть власть трудовому народу, отстранив от нее правящий государственно-олигархический класс. А от простой замены частных олигархов на государственных антинародный характер режима изменится.

1.4. Узурпация времени

Существует вполне определенный экономический критерий антинародности государства: оно антинародно, если законодательно или иными средствами способствует увеличению продолжительности рабочего времени.

По словам Маркса, установление нормального рабочего дня явилось результатом многовековой борьбы между капиталистом и рабочим. В ходе этой борьбы «капиталист осуществляет свое право покупателя (рабочей силы – А.Ф.), когда стремится по возможности удлинить рабочий день и, если возможно, сделать два рабочих дня из одного. С другой стороны, специфическая природа продаваемого товара обусловливает предел потребления его покупателем, и рабочий осуществляет свое право продавца, когда стремится ограничить рабочий день определенной нормальной величиной. Следовательно, здесь получается антиномия, право противопоставляется праву, причем оба они в равной мере санкционируются законом товарообмена. ПРИ СТОЛКНОВЕНИИ ДВУХ РАВНЫХ ПРАВ РЕШАЕТ СИЛА. Таким образом, в истории капиталистического производства нормирование рабочего дня выступает как борьба за пределы рабочего дня, — борьба между совокупным капиталистом, т.е. классом капиталистов, и совокупным рабочим, т.е. рабочим классом» («Капитал», том I, глава VIII, § 1).

Класс капиталистов преследует двоякую цель. Во-первых, удлинить рабочее время. (Помните, олигарх Прохоров предлагал узаконить «добровольное» удлинение рабочего дня. Впрочем, это происходит и без всяких узаконений). Во-вторых, капитал стремится поддержать на постоянном уровне, а в кризисных ситуациях – и увеличить размер «резервной армии труда», то есть безработицу, без которой он не может «правильно» функционировать. Наличие безработицы как постоянного фактора производства позволяет капиталу относительно беспрепятственно удлинять рабочее время и снижать цену рабочей силы.

Именно эти две цели – удлинение рабочего времени и увеличения безработицы – и преследует пенсионная «реформа». А поскольку «реформа» проводится правящей государственной бюрократией, не может быть сомнений в ее антинародности. Сделавшись крупнейшим капиталистом, она кровно заинтересована в удлинении рабочего времени и росте безработицы.

Как в РФ обстоят дела с рабочим временем, (по результатам мониторинга Института социологии РАН) показано в Таблице 2. При этом рост трудовых нагрузок не сопровождался пропорциональным ростом заработков. Сверхурочные оплачиваются лишь одной трети работающих более 40 часов в неделю.

Таблица 2

 

2009 март

2014

февр.

2014

окт.

2015

март

2015

окт.

2016

окт.

Рабочая неделя, среднее, часы

42,52

44,82

44,31

44,19

45,3

45,24

Рабочая неделя, медиана, часы

40

42

41

42

43

43

Доля работников с продолжительностью рабочей недели более 40 часов (в т.ч. в городах-миллионниках), %

 

 

49 (54)

 

52 (55)

56 (58)

Доля работников с продолжительностью рабочей недели более 60 часов, %

5

15

13

10

11

12

Удлинение рабочего времени свидетельствует о ставке российского капитала на экстенсивный экономический рост – то есть на производство прежде всего абсолютной прибавочной стоимости, что характерно для архаичного, технологически отсталого капитализма с низкой производительностью труда и сверхэксплуатацией рабочего. В этом легко удостовериться, сравнив продолжительность рабочего года (в часах) в России и в технологически развитых странах «Большой семерки» (сопоставимые данные Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) за 2016 г.):

Германия                   – 1 298

Франция                    – 1 423

Италия                       – 1 577

Великобритания      – 1 660

Канада                       – 1 715

Япония                      – 1 724

США                         – 1 787

Россия                       – 1 996

Среди стран-членов ОЭСР Россия по продолжительности рабочего года находится в одной компании с Мексикой (2 348), Коста-Рикой (2 244), Чили (2 049) и Южной Кореей (2 014). К корейскому казусу, на пример которого, судя по всему, ориентируется ныне план «путинского прорыва», мы обратимся ниже.

Если же не получается удлинить рабочий день, то капитал старается удлинить совокупное рабочее время трудящегося, а именно повысить возраст выхода на пенсию. Во многих случаях трудящиеся в силу тяжелого материального положения просто вынуждены прекращать трудовую деятельность позже официального пенсионного возраста. Российская ситуация (по данным ОЭСР) показана на Диаграмме 2.

Диаграмма 2

Таким образом, женщины фактически выходили на пенсию в среднем на 5 лет позже достижения официального пенсионного возраста, а мужчины – на 3 года. В течение этих пяти и трех лет пенсия служила им заметной надбавкой к зарплате. Теперь же пенсионная «реформа» лишает их этой надбавки и существенно ухудшает их материальное положение.

С увеличением пенсионного возраста не только удлиняется рабочее время, но и увеличивается резервная армия труда, возрастет предложение на рынке рабочей силы. Так, по расчетам доктора экономических наук Алексея Кашепова, в результате повышения пенсионного возраста численность безработных россиян может увеличиться к концу президентского срока Путина ​с текущих 3,5–4 млн человек до 7,7–7,8 млн и составить 9,6–9,7% от численности рабочей силы. Возрастание предложения рабочей силы неизбежно повлечет за собой снижение ее цены. Даже и без пенсионной реформы здесь в течение последних 10 лет наблюдается стагнация. Если в период восстановительного роста с 1999 по 2008 год реальная зарплата выросла почти в три с половиной раза, то с 2008 по 2014 год она выросла только на 20%, а с 2014 по 2018 год – на совсем уж мизерные 0,8%.

Антинародный характер очередных «мероприятий» правящего режима можно резюмировать словами Маркса: «при своем безграничном слепом стремлении, при своей волчьей жадности к прибавочному труду капитал опрокидывает не только моральные, но и чисто физические максимальные пределы рабочего дня. Он узурпирует время, необходимое для роста, развития и здорового сохранения тела». И если этому стремлению не сопротивляться, капиталистическое производство ведет к преждевременному истощению и уничтожению самой рабочей силы.

Перед началом московского антипенсионного митинга КПРФ 28 июля прошлого года полиция сорвала задник сцены с лозунгом «Долой власть капитала, терроризирующую собственный народ!». Это все, что необходимо и достаточно знать о пенсионной «реформе» и о том, чьи интересы она выражает. Любые требования сокращения рабочего времени и повышения заработной платы капитал толкует как экстремизм, популизм и социальную безответственность.

Поэтому по своему объективному значению борьба против увеличения пенсионного возраста есть первый в постсоветской России случай реальной классовой борьбы в общенациональном масштабе – борьбы совокупного капиталиста против совокупного рабочего. Другое дело, что эта классовая объективность массами осознается очень слабо или вовсе не осознается. Если эксплуататоры четко осознают свой классовый интерес, то о трудящихся этого пока сказать нельзя. Однако общенациональная арена для развития классового сознания пролетариата возникла. Как разворачиваются события на этой арене – об этом поговорим во второй статье.

1.5. Способ присвоения прибавочной стоимости

Итак, государство стало крупнейшим капиталистом, и потому бюрократия превратилась из сословия в класс. Деньги у этого класса есть, и деньги огромные! По данным Счетной палаты, суммарные остатки средств федерального бюджета на счетах Федерального казначейства в 2018 году достигли 10,188 трлн рублей. Это рекордная сумма за всю современную историю России, а в первом квартале она увеличилась еще на 762 млрд рублей.

И как же бюрократия намерена распорядиться с этими гигантскими ресурсами? Так же, как распоряжалась и до сих пор – присвоить. Один из коренных признаков класса – способ получения и размер той доли общественного богатства, которой он располагает (Ленин). Если частный капиталист присваивает прибавочную стоимость непосредственно – по «праву» собственника средств производства и покупателя рабочей силы, то бюрократ как капиталист государственный, не являясь юридическим собственником, действует более опосредованно. Частное присвоения прибавочной стоимости в системе российского государственно-монополистического капитализма отличается рядом особенностей.

Во-первых, это так называемый инсайдерский контроль с целью изъятия ренты, детально исследованный, например, недавно вышедшим на свободу политическим узником Александром Соколовым в кандидатской диссертации «Влияние рентоориентированного поведения на инвестиции российских государственных корпораций» (2013).

«Инсайдеры» это лица, которые доминируют в корпоративном управлении. Наиболее известные инсайдеры – высшие госчиновники, перешедшие на руководящие посты в госкорпорации: Чубайс – РАО ЕЭС и Роснано, Сечин – Роснефть, Греф – Сбербанк, Шувалов – ВЭБ, Дворкович – Сколково. А «рентоориентированное поведение» – иносказательное обозначение воровства, а конкретнее – хищения путем присвоения или растраты чужого (в данном случае государственного) имущества, вверенного виновному (ст. 160 Уголовного кодекса РФ).

«Бюрократия госкорпораций, – отмечает Соколов, – никак не отвечающая за результаты своей деятельности перед обществом, в ответ на общественный запрос планомерного развития и активного участия государства в организации развития экономики лишь имитирует его, прикрывая реализацию своих личных интересов. На примере системы неформального контроля и безответственности в госкорпорациях видно, как тезис К. Маркса приобретает свое особое значение: государство используется инсайдерами как своя частная собственность». То есть фактически произошла очередная ползучая приватизации госсобственности.

На конкретном материале Соколов строго доказал, что сие «рентоориентированное поведение» является не отдельным эксцессом, а носит системный характер. В результате анализа деятельности четырех госкорпораций («Роснано», «Олимпстрой», «Росатом» и «Ростех») он определил потери от инсайдерского контроля и изъятия ренты, то есть частного присвоения государственных ресурсов, в размере от 25-35% в «Роснано» до 31,5-57,4% в «Олимпстрое» от общего объема инвестиций. Ну как было не посадить такого «неблагонамеренного» ученого!

Последние проанализированные Соколовым датированы 2012 годом. С тех пор формы «рентоориентированного поведения» значительно усовершенствовались. По словам аудитора Счетной палаты Татьяны Блиновой, под задачу вывода части средств при госзакупках специально создаются не только коммерческие и некоммерческие организации, но и бюджетные учреждения. Схем все больше, они становится все изощреннее, причем большинство их полностью укладывается в законодательство: все нормы формально соблюдены, а в результате — большой ущерб и объем средств, выведенных из экономики, констатировала Блинова.

Во-вторых, это пользование инсайдерами инфраструктурой госпредприятий, как своими собственными. К их услугам дворцы, охотничьи и рыболовные заимки, пляжи и лыжные курорты под видом «баз отдыха» и прочих «учреждений культуры».

В-третьих, это «зарплаты» высшего руководящего звена размером в десятки и сотни миллионов рублей, явно выходящие за рамки личного трудового вклада и просто приличий. Это, разумеется, никакие не зарплаты, а часть прибавочной стоимости.

В-четвертых, это непотизм, или семейственность и кумовство. Давно уже стали притчей во языцех «суперуспешные бизнесмены и бизнесвумены» – министерские, губернаторские, депутатские и прочие супруги, дети, братья и сестры, тещи и тести, сваты, кумы и т.д. и т.п. Как только глава семейства занимает подходящую должность, так сразу у его родственников и приятелей моментально обнаруживаются недюжинные предпринимательские таланты. Считать бизнес, ведущийся госчиновниками через родственников и иных подставных лиц, частным никак нельзя. Формально он частный, а на деле это государственно-аппаратный бизнес, успешно эксплуатирующий общественные ресурсы, пока глава семейства на коне, но палающий при утрате его владельцами административного ресурса. При этом бизнес, как правило, не возвращается обществу, а переходит в «ведение» других чиновников и их семейств.

1.6. «Диктатура развития»

Характер экономической политики любого государства определяется классовым характером власти. В России у власти находится гибрид государственного и частного олигархического капитала. Гибридный характер господствующего класса определяет и гибридный характер его экономической политики. У экспертов Фонда «Либеральная Миссия» даже сложилось впечатление, что при составлении майского указа помощники Путина подобно гоголевской Агафье Тихоновне просто «взяли макроэкономическую часть из программы Кудрина и добавили к ней дирижистско-инвестиционную концепцию из программы Столыпинского клуба». А это, по их мнению, будто бы непримиримое и неразрешимое противоречие.

Мнение либеральных экспертов в общем соответствует распространенному в кругах левопатриотической оппозиции представлению о том, что у власти есть два крыла – «государственническое», выражающее интересы «производительного» капитала, и «либерально-космополитическое», выражающее интересы капитала «спекулятивного». Поэтому надо, мол, поддерживать «государственников» и требовать прогнать «космополитов».

Мне неоднократно приходилось критиковать эту концепцию. Противопоставление «производительного» и «спекулятивного» капиталов – идея вздорная. На деле они неотделимы друг от друга и образуют взаимно питательную среду. Разумеется, между ними идет конкуренция. Но «конкуренция производит монополию» (Маркс), а конкретно – в современных условиях – ГМК. И в рамках одной из разновидностей ГМК, известной как юго-восточная азиатская «диктатура развития», «космополитическое» и «государственническое» крылья власти, либеральный монетаризм и государственный дирижизм уживаются особенно дружно.

«Космополитическое» крыло власти в лице прежде всего первого вице-премьера, министра финансов Силуанова и председателя Центробанка Набиуллиной проводит жесткую неолиберальную финансовую политику, ориентированную на восстановление связей с Западом, снятие санкций и приток зарубежных инвестиций. И следует признать, что на этом поприще они уже добились известных успехов.

Все национальные экономики мира находятся под неусыпным присмотром большой тройки международных рейтинговых агентств – Moody's, Fitch и S&P. Их рейтинги есть интегральный показатель доверия мирового финансового капитала к платежеспособности того или иного государства. А, говоря шире, это показатель одобрения мировым финансовым капиталом экономической политики данного государства. Рейтинги имеют много градаций качественного характера – от абсолютного доверия до абсолютного недоверия (при дефолте). На Диаграмме 3 представлена четвертьвековая история рейтинга России агентства Moody's. Аналогичную эволюцию проделали и рейтинги Fitch и S&P.

 Диаграмма 3